Михаил Юдовский (michyud) wrote,
Михаил Юдовский
michyud

Categories:

Экскурсовод (часть 2-я)

Мы углубились в Чрево Брюсселя, поглотившее нас с той веселой прожорливостью, которую фламандские живописцы так любовно запечатлели на своих полотнах. Отвсюду неслись запахи свежей выпечки и кофе, жареного мяса и колбасок, рыбы и прочей морской живности, радостно звенели стаканы и кружки, важно позвякивали о фаянс тарелок металлические приборы. Несмотря на ноябрь – довольно, впрочем, теплый – люди сидели за столиками прямо на улице, наслаждаясь своею праздностью. Мы с Лилей присели за один из столиков.
– Так я вас убедил насчет пива? – спросил я.
– Не знаю... Наверно.
– От «наверно» до «согласна» всего четверть шага. Сделайте этот крохотный шажок, пока не пришел официант. Чтоб нам не сидеть перед ним с глупым видом.
– Хорошо, вы меня уговорили. Вы всегда так быстро уговариваете людей?
– Я не уговариваю, – усмехнулся я, – я заговариваю. Делюсь мыслями и увиденными картинками. Знаете, иногда от этих мыслей и картинок у меня так распухает голова, что если я не выплесну их на кого-то, то начинаю мычать от боли, как недоенная корова.
– А рассказываете вы очень занятно, – сказала Лиля. – И так много знаете... Про битву под Гентом, например. Я вот никогда про нее не слыхала.
– Я тоже. Пока не рассказал о ней в автобусе.
– Как это?
– Да так. Не было никакой битвы под Гентом.
– Вы что же, ее придумали?
– От первого до последнего слова.
– И про кузину принца Оранского?
– Почему же... Наверняка у принца была кузина и не одна.
– И она покончила собой?
– Не исключено. Одно скажу вам точно: она умерла. Все его кузины умерли.
– Почему умерли?
– А вы хотели бы, чтоб они по пятьсот лет жили?
Тут к нам подошел официант и я заказал две кружки «Стеллы Артуа», потому что это был единственный сорт бельгийского пива, который я знал.
– Так, – нехорошим тоном произнесла Лиля, – а Шарль де Костер?
– Он тоже умер, – мрачно ответил я.
– Я понимаю, что он умер. А вот то, что он будто бы родился...
– Он не будто бы, он действительно родился, даю вам слово. Сами рассудите – как можно умереть, не родившись.
– В том доме, на который вы показывали?
– Лилечка, – ласково начал я, – какое вам дело до того, родился Шарль де Костер в этом доме или нет? Дом от этого не стал лучше, а Шарль де Костер хуже. Поверьте, в этом доме рождались другие люди. Рождались, жили, умирали, влюблялись, ссорились, мирились, изменяли, хранили верность, рожали детей и подсыпали друг другу яд. И это самое увлекательное, что есть на свете. Весь этот нездоровый интерес к знаменитостям – мелкий снобизм, помноженный на комплекс неполноценности. Взгляните вон на ту гостиницу. Старенький отельчик, каких тысячи. Но стоит повесить в нем табличку над лестницей, будто по этим ступенькам скатился в пьяном виде Фридрих Второй и расквасил себе нос, как публика валом туда повалит. Для людей почему-то станет жизненно важным самолично повидать то место, где Фридрих Второй расквасил себе нос. А теперь представьте, что в этом отеле в каком-нибудь недорогом номере жила никому не известная девушка, бежавшая от будушего супруга, за которого ее хотели выдать насильно. Поселившись в гостиницу, она неожиданно влюбилась в молодого сына хозяина, который полюбил ее ответно и тайком от отца приносил ей по утрам в номер кофе и самые свежие булочки, а по вечерам украшал ее невзрачную комнату цветами. О том, каковы были их ночи, промолчим с присущей тому веку стыдливостью. Но, в конце концов, последствия этих ночей так сказались на молодой девушке, что сделались заметны окружающим. Хозяин гостиницы, сложив в уме два и два, отлично понял, каким ветром ей надуло парус, наорал на своего сына и велел ему отпрвляться в провинцию к тетке и не высовывать оттуда носа. Молодой человек оказался хорошим сыном и плохим возлюбленным. Он уехал, даже не попрощавшись с девушкой, а хозяин гостиницы просто вышвырнул ее на улицу. Девушка, сама не своя, целый день бродила по городу, а затем вернулась к отелю и у самых его дверей бросилась под колеса проезжавшего мимо экипажа.
– Неужели всё так печально закончилось? – всхлипнув, спросила Лиля.
– Может быть, – ответил я. – А, может, и нет. Может, молодой человек послал своего папашу подальше, взял девушку и отправился с ней бродяжничать по стране, пока на далекой ее окраине они не нашли уголок, который приютил их, и они жили в нем долго и счастливо. Вопрос не в этом. Вопрос в том, что значительней – судьба никому не известной девушки или расквашенный нос Фридриха Второго.
В это время официант принес нам пиво.
– А историю про девушку... вы ее тоже придумали? – спросила Лиля.
– Какая разница? – ответил я. – Даже если она не произошла, то вполне могла произойти. Не здесь, так в другом месте. Вот что, Лиля, давайте-ка чокнемся этими кружками с пивом, сделаем по глотку и перейдем на «ты».
– Это как-то... слишком быстро... – смутилась Лиля.
– Быстро? – возмутился я. – Да я вам столько о себе порассказал, что иному на полжизни хватит. Я ведь, можно сказать, покаялся перед вами. Как хотите, а я не могу сидеть с человеком за одним столом, пить с ним пиво и говорить ему «вы». Это, в конце концов, невежливо.
– Говорить «вы» невежливо?
– Конечно. Потому что каждый человек неповторим. Когда говоришь ему «ты», то подчеркиваешь эту неповторимость, а когда обращаешься на «вы» - смешиваешь со множеством.
– Миша, – покачала головой Лиля, – вы какой-то... очень странный. Вы говорите совершенно неправильные вещи, а они почему-то звучат правильно...
– Если я начну говорить правильные вещи, – ответил я, – можете не пить это пиво, а вылить его мне на голову.
– Зачем?
– Чтоб я остыл и пришел в себя. За знакомство!
Мы чокнулись кружками и сделали по глотку. Точнее, я сделал глоток, а Лиля робкий глоточек.
– Ну как? – спрсил я.
– Горькое...
– Горькое тоже может быть вкусным. Ты побольше глоток сделай, не бойся.
Лиля зажмурилась и отхлебнула с треть кружки.
– А теперь?
– Не знаю... Ой, у меня что-то голова закружилась!
– Это от познания неведомого и запретного. Когда Золушка впервые попала на бал, у нее вообще крышу снесло, так что она даже не заметила, что приехала во дворец верхом на тыкве. До того ошалела от новизны ощущений, что запустила в принца туфлей, выбежала из дворца и стала орать: «Карету мне, карету!» Затем пришла в себя – а перед нею вместо кареты тыква, вместо лошадей мыши, а вместо бального платья смирительная рубашка с завязанными на спине рукавами.
– Я не хочу приходить в себя, – заявила Лиля.
– И замечательно, – кивнул я. – Наконец-то ты рассуждаешь здраво. Слушай, может, ты проголодалась? Давай я закажу что-нибудь поесть.
– Нет, это как-то... нехорошо.
– Что нехорошо?
– Что вы... что ты на меня будешь тратиться.
– Зато по-честному.
– Почему по-честному?
– Ну, сама посуди: ты приехала в Бельгию, выслушивала мою околесицу и заплатила за всё это деньги. Я тоже приехал в Бельгию, несу здесь чепуху в свое удовольствие, развлекаюсь, похищаю девушек и мне еще за это платят. Должен же я восстановить справедливость.
– Ты такой богатый?
– Сегодня богатый, завтра бедный. А когда буду умирать с голоду, приползу к твоей двери и ты меня накормишь винегретом. Накормишь?
– Накормлю.
– А напоишь?
– Напою. А почему ты будешь умирать с голоду?
– От нестабильности доходов. Постоянство – штука надежная, но уж больно скучная. Непостоянство веселей.
– А ты давно работаешь экскурсоводом?
– Да какой я экскурсовод! Это так, ветхая заплата на ярком рубище. Единственным стоящим экскурсоводом, которого я знаю, был Вергилий. Он водил Данте по таким удивительныи местам и рассказывал о них такую вдохновенную чушь, что ею уже без малого семь веков зачитываются. А я – так, погулять вышел. Лиля, ты не ответила, что мы будем заказывать?
– Да я не голодная.... Я лучше еще пива. – Лиля сделала глоток и неожиданно положила голову мне на плечо. – А ты во всем непостоянен?
– Ну, что ты... – почему-то смущенно проговорил я. – Я постоянен в своем непостоянстве.
– С тобой весело.
– С тобой тоже. – Я обнял Лилю.
.– Что ты делаешь? – спросила она, не остраняясь.
– Ничего особенного, – ответил я. – Развязываю рукава смирительной рубашки у тебя на спине.

В отель мы вернулись поздно вечером. В фойе, на обтянутой плюшем скамейке под фикусом, сидели Лилины родители. Мамашу колотила дрожь, отец был бледен, как восковая фигура. Над ними склонилась Рита и, видимо, их успокаивала.
– Да не волнуйтесь вы так, - донесся до нас ее голос. – Лиля – взрослая девочка, погуляет по городу и вернется.
– Уже вернулась, – подал голос я.
Лилины родители оцепенело глянули в нашу сторону. Затем с удивительной синхронностью вскочили и бросились к нам.
– Лиля! Где ты была?! Ты совсем совесть потеряла! Мы тут с ума сошли! Мать выпила весь корвалол! Я спрашиваю, где ты была?
– Папа, – начала было Лиля, но отец не дал ей закончить.
– Не смей перебивать, когда тебя спрашивают! Мы тебя по всему городу искали!
– Считайте, что нашли, – снова вмешался я. – Двадцать пять процентов можете взять себе, остальное – государству.
Родители моей спутницы покосилась на меня, как на некий разговаривающий предмет, и снова обрушились на Лилю.
– Ты где шлялась? Ты с вот этим вот шлялась?
– Меня, между прочем, Мишей зовут, – с обидой напомнил я, но меня продолжали игнорировать.
– Что ты делала весь день? Чем от тебя пахнет? Он напоил тебя?
– От нее пахнет дарами Брюсселя, – пояснил я. – И что значит напоил? У меня с собой соски нет, да и дочь ваша на младенца не похожа.
– С вами, молодой человек, я отдельно поговорю, – заявил папаша. – Вы похитили мою дочь! Вы ее напоили! Вы совратили ее...
– Попрошу меня не оскорблять, – твердо проговорил я. – Я целомудрен, как история Древней Греции, и добродетелен, как «Песня Песней».
– Вы хоть понимаете, что мы чуть не сошли с ума?
– Это изумительное пограничное состояние, – ответил я. – В такие минуты люди пишут поэмы, симфонии и картины. Надеюсь, что и вы провели это время с толком.
– Наглец! Я вас убью!
– Если вы меня убьете, я на вас смертельно обижусь и не буду с вами разговаривать.
– Леня, отойди на секунду, – вклинилась в разговор Лилина мать.
Она подошла ко мне вплотную, посмотрела мне в глаза и замахнулась.
– Я вижу, вы хотите дать мне оплеуху, – не двигаясь с места, сказал я. – Точно так же обошлась одна вдовая брабантская герцогиня с блистательным Лоэнгрином. На герцогинину дочку Эльзу напали в лесу волки, Лоэнгрин вступил с ними в неравный бой, убил кровожадных тварей и спас Эльзе жизнь. А когда он доставил девушку во дворец и та предстала перед матерью в разорваных одеждах, возмущенная мамаша решила, что это спаситель ее дочки так постарался, и отвесила вдохновенному Лоэнгрину пощечину.
– Леня, что он несет? – изумленно уставилась на мужа Лилина мать, так и застыв с поднятой рукой. – Какая брабантская герцогиня? Какие волки? Какой Лоэнгрин? Этот человек хочет, чтоб у меня начался новый приступ?
– Этот человек хочет есть, а еще больше спать, – отрезал я. – Послушайте, бдительные и любяшие тиранозавры, вашей дочери двадцать пять лет, она взрослый и умный человек, а вам всё хочется выгуливать ее на поводке, как несмышленную болонку. Прекратите над ней издеваться, дайте ей дышать свободно.
– Лилечка, – мамаша, не слушая меня, прижала к себе дочь, – скажи, он приставал к тебе? Он пытался тебя поцеловать?
– Что значит пытался? – удивился я. – Просто поцеловал. Она хорошо целуется для узницы с двадцатипятилетним стажем. Трогательно, нежно и очень искренне. Лиля, не молчи всё время, скажи что-нибудь.
– Мама... папа.... – тихо пробормотала Лиля. – Простите меня.... Я... Как глупо всё... Я не думала.... Я не хотела... Простите...
– Пойдем в номер, дочка, – сказал Лилин отец, нежно ее обнимая. – Всё будет хорошо.
– Всё будет прекрасно, – добавил я. – И не забудьте по-новой завязать рукава у нее на спине.
– А с вами, молодой человек, я вообще не желаю разговаривать, – отрезал родитель.
– Да и у меня дела поинтересней найдутся, – ответил я. – Спокойнейшей вам ночи.
Я вышел из фойе на улицу и закурил. Вечер потихоньку превращался в ночь, звезд почти не было видно из-за растрепаных облаков, краешек одного из которых пытался прободнуть тоненьким рожком серп молодой луны. Внезапно вид ночного неба заслонили чьи-то ладони, прилегшие мне на глаза.
– Лиля, иди в номер, – сердито сказал я. – Не расстраивай родителей.
– Не угадали, Миша.
Ладони опали с моих глаз. Передо мной стояла Рита и улыбалась с едва уловимым оттенком насмешливости.
– Извините за неудачную шутку, – проговорила она. – Мне просто показалось, что вы немного расстроены.
– Не вижу повода для расстройства. Сигаретку хотите?
– Спасибо, я не курю. Ну как, хорошо погуляли?
– Изумительно.
– И где же вы были?
– Всюду, начиная с пищеварительного тракта Чрева Брюсселя и кончая его естественным завершением в виде этой гостиницы. А почему это вас так интересует?
– Если бы вы провели это время в обществе Лилиных родителей, находившихся на грани истерики, вас бы это тоже заинтересовало. А что, эта бедная девочка действительно хорошо целуется?
– До безумия. Как застоявшаяся кобылица, которая выравлась из стойла.
– Вы целовались с лошадьми, Миша?
– Подозреваете меня в зоофильстве?
– Кто вас знает. Я ведь не видела, как вы целуете людей.
Я обхватил ее руками и поцеловал в губы. Поцелуй вышел ответным и довольно долгим.
– Не получилось с одной, думаешь с другой попробовать? – спросила Рита, когда мы, наконец, оторвались друг от друга.
– Я вообще ни о чем не думаю.
– Это заметно.
– Зато мы перешли на «ты».
– Перешли. Даже не представляю, на что мы перейдем, если поцелуемся еще раз.
– Давай.
– Нет, Миша, – Рита отстранила меня рукой. – Для начала хватит.
– Почему?
– Ты же, вроде, спать хотел.
– Перехотел.
– Захоти по-новой. Всё равно у нас романа не получится.
– В цельном виде нет, а в журнальном варианте может получиться. Так даже лучше. Там в конце каждого отрывка пишут: «продолжение следует».
– Тебе так хочется продолжить?
– А тебе разве нет?
– Нет. Я мужа своего люблю.
– Боишься, что он приревнует?
– Нет. Он не ревнивый.
– А тебе, наверное, хотелось бы, чтоб он был ревнивым?
Некоторое время Рита смотрела на меня молча. Затем усмехнулась.
– Проводи меня до номера, – сказала она.
– До твоего или до моего?
– Сперва до моего. А потом, возможно, и до твоего.
– Зачем такие сложности? – удивился я.
– Хочу предупредить мужа, что посижу у тебя.
Признаюсь, у меня на время отшибло дар речи.
– Что это еще за фокусы? – выдавил я из себя.
– Разве ты не хочешь, чтобы я зашла к тебе?
– Хочу. Но прямым рейсом, без пересадок.
– Без пересадок не получится, – снова усмехнулась Рита, прищурив зеленые глаза. – За удовольствие нужно платить. Так ты меня проводишь?
– По-моему, ты меня втягиваешь в какую-то свою игру.
– Разумеется, мой хороший. А ты думал, одному тебе можно втягивать людей в свои игры? Ты ведь любишь играть. И повеселиться любишь. Не будь эгоистом, проводи меня.
– Ну, пойдем.
Мы поднялись на наш этаж и направились к номеру, который она занимала с Максом. За дверью, к моему удивлению, слышен был женский голос, говорящий по-французски.
– Надо же, – сказал я. – А твой муж тоже не теряет времени.
– Это телевизор, – вздохнула Рита.
Она постучала в дверь.
– Макс, открой пожалуйста!
Послышался скрип пружин и лениво шаркающие шаги. Затем дверь открылась и мы увидели полусонного Макса, привычно жмурящего глаза.
– Привет, – сказал он.
– Здрасьте, – буркнул я.
– Максик. – сказала Рита, – ты что, весь вечер телевизор смотрел?
– Ну да, – ответил тот.
– И как, интересно?
– Не знаю.
– А мы вот с Мишей чудесно прогулялись, а затем он любезно проводил меня до номера.
– Спасибо, Миша, – сказал Макс.
– Не за что, – хмыкнул я.
– Есть за что, – возразила Рита. – Мне было очень приятно. Что ж, время позднее, будем ложиться спать. Спокойной ночи, Миша.
– Да? – сказал я.
– Да. В восемь утра у нас завтрак, а в девять автобус уже выезжает в Брюгге. Нужно как следует выспаться.
– Действительно, – проговорил я, – главное в жизни – это как следует выспасться. Или, как выражается наш общий знакомый Алешка Жаворонков, «а неча плавать батерфляем».
– При чем тут батерфляй? – удивилась Рита.
– Красивый стиль, – объяснил я. – Но очень трудоемкий. Наряешь – выныриваешь, снова ныряешь – снова выныриваешь. Утомляет. Устал я, господа. Спокойной ночи
Я развернулся и зашагал к своему номеру, почувствовав вдруг, что и в самом деле устал и у меня не осталось сил даже мысленно назвать Риту стервой.

Наутро, позавтракав в отеле, мы выехали в Брюгге. Я сидел позади Риты и Макса, созерцая в окне их нечеткие отражения. Макс, как обычно, полудремал, Рита время от времени поглядывала на него с какою-то странной смесью досады и нежности. По правую руку от меня расположилось Лилино семейство, дружно и подчеркнуто меня игнорирующее. Из новых моих знакомцев лишь профессор Айзенштат смотрелся адекватно и вполне дружелюбно. До Брюгге оставалось ехать около часа, когда Рита, повернувшись ко мне, напомнила о моей роли в этой поездке:
– Миша, пора работать.
– В смысле? – не понял я. – Подменить водителя? У меня прав нет.
– Зато есть обязанности. Публика ждет рассказа о Брюгге.
– Да уж, – хмыкнул я. – Эти милые лица просто светятся ожиданием.
– А ты не заглядывайся на лица. Ты здесь в качестве экскурсовода, а не физиономиста.
Я с неохотой встал и направился к микрофону.
– Доброе утро, – произнес я безразличным голосом вагоноважатого, объявляющего остановки. – Через некоторое время наш автобус прибудет в Брюгге, столицу Западной Фландрии и один из красивейших бельгийских городов...
Я полностью отключил воображение и, откровенно скучая, сообщал известные мне факты, почерпнутые из лишенных эмоций справочников: расположен там-то, основан тогда-то, известен тем-то.
– Чушь! – неожиданно прервал меня хорошо знакомый с недавних пор голос Лилиного папаши.
Я искоса глянул в его сторону и продолжил рассказ, вяло пересыпая его событиями, именами и датами.
– Полнейшая чушь! – снова подал голос Лилин папаша.
Тут до меня дошло, что Лиля во вчерашнем припадке раскаянья, видимо, поведала родителям о моем методе преподносить исторические факты, и теперь всякий мой экскурс в историю будет сочтен заведомой ложью. Это показалось мне настолько забавным, что я не удержался и прыснул.
– Вы только посмотрите на него: врет и еще смеется над нами! – не унимался Лилин папаша.
Честно говоря, он мне надоел.
– Уважаемый родитель, заточивший в подземелье дщерь с чертами вольной птицы и душою робкой лани, – торжественно продекламировал я. – Ты, сжимающий сурово сердце нежное тисками, ты, глумящийся над духом, дряхлый сторож юной плоти, ты избравший самолично дщери участь старой девы, обвинять меня не смеешь в вероломстве и обмане... Это были, – пояснил я, – стихи знаменитого уроженца Брюгге, средневекового поэта Яна ван Струуве, в блистательном переводе Константина Бальмонта.
Автобус зааплодировал, а профессор Айзенштат захохотал.
– Браво! – сказал он. – Слава Богу, дело не ограничилось лекцией. Между прочим, – обратился он к Лилиному папаше, – рассказанное о Брюгге было вовсе не чушью, а сухой исторической правдой. Заявляю вам как историк в целом и специалист по Бельгии и Нидерландам в частности. Миша, продолжайте, пожалуйста.
Признаться, я не надеялся, что этим утром у меня улучшится настроение и меньше всего ожидал, что поднимет мне его маленький профессор Айзенштат. Воодушевившись, я поведал о брюггском астрономе Якобе Стоффендоттере, открывшем один из спутников Юпитера, и его земляке, отважном книгочее Николасе ван дер Лоо, который в 1708 году при помощи арекбузы в течении нескольких часов в одиночку сдерживал атаки отряда французов, желавших разграбить городскую библиотеку. Я до того увлекся вымышленными сыновьями Брюгге, что совершенно забыл о настоящих, по правде говоря, мало кому, включая меня, известных. Теперь меня никто не перебивал, некоторые, как в первый день поездки, прилежно записывали свежайшую историческую информацию в блокноты, и я в очередной раз убедился, насколько живо преподнесенный вымысел достовернее сухо изложенных фактов.
Фантазии моей хватило до самого Брюгге. Я мог бы продолжить, но, к сожалению, автобус наш остановился у самых врат города, за последние полчаса изрядно исторически потучневшего и обретшего сразу несколько знаменитых уроженцев. Мы вышли из автобуса, а Рита отправилась на поиски местного экскурсовода. Через пару минут она возвратилась с совершенно растярянным видом и в компании немолодой женщины в ярко-красном плаще, черной шляпе и с пестрым зонтиком в руке. Из-под шляпы женщины рыжими волнами падали на плечи волосы, на веки были густо наложены зеленые тени, а тонкие губы пылали алым штрихом на белом лице.
– Миша, – с нотками отчаянья в голосе проговорила Рита, – скажи мне, ты говоришь по-французски?
– Об этом нужно было спрашивать сегодня ночью, – ответил я.
– Миша, мне не до шуток. Мы заказали русского экскурсовода по Брюгге, Наталью Ушакову, а вместо нее явилось вот это... недоразумение и лопочет что-то по-французски.
– Почему же недоразумение, – возразил я, разглядывая Ритину спутницу. – Вполне определенный тип женщины легкого поведения и тяжелой судьбы.
– Прекрати, умоляю тебя. Так ты говоришь по-французски?
– Как Бог!
– Честно?
– А когда я врал?
– Тогда спроси у нее, где Наташа Ушакова!
Откровенно говоря, мое знание французского ограничивалось несколькими десятками слов и дюжиной фраз. Но я решил, что этого хватит.
– Бонжур, – обратился я к мадам.
– Bonjour!* – радостно ответила та.
– Са ва? – продолжал я скрести по скудным сусекам моих французских познаний.
– Ça va**.
– Миша, – вклинилась в нашу светскую беседу Рита, – какая еще «сова», перестань болтать с ней о ерунде. Спроси ее, где Ушакова.
– А пропо, – галантно сказал я, – У э мадемуазель Ушакова?***
– Ah, mademoiselle Uchakoff! – с сокрушенным видом покачала головой бельгийка. – Elle est malade****.
– Она говорит, – перевел я, – что мадемуазель Ушакова маляд.
– Какой еще маляд? – не поняла Рита.
– Откуда я знаю какой. Наверно, любовника ее так зовут. Допустим, Эжен Маляд. Есть еще на свете женщины, готовые, в отличие от некоторых, пожертвовать своей работой, лишь бы провести время с любимым человеком.
– Это безобразие! – возмутилась Рита. – Я этого так не оставлю. Они заплатят мне неустойку, они...
– Qu’est-ce qu’il y a*****? – поинтересовалась бельгийка.
– Ту ва бьен******, – заверил я ее и по-новой повернулся к Рите: – Оказывается, его зовут не Эжен, а Илья. Илья Маляд. Может быть, даже наш соотечественник.
– Мне плевать, – заявила Рита, – на то, как зовут ее хахаля и на нее саму. Миша, – неожиданно жалобно добавила она, – а ты смог бы переводить эту... экскурсоводшу? Я готова тебе доплатить, если что...
– Я не покупаюсь, – гордо ответил я. – И не продаюсь. В этой жизни есть вещи поважнее денег. Человеческое отношение, например.
– Ты всё еще сердишься на меня?
– Мне нравится это «всё еще»! И половины суток не прошло...
– А если я тебя поцелую?
– А если я тебя? Хитренькая вы, тетя Рита, сразу всего захотели: и переводчика заполучить, и с милым парнем поцеловаться, и неревнивого мужа заставить ревновать.
– А ты как думал, дурачок.
Рита притянула меня к себе и на виду у всех поцеловала в губы.
– Ah! – пораженно воскликнула бельгийка. – C’est charmant!*******
– Что ей еще нужно? – спрсила Рита.
– Радуется за нас. – Я повернулся к экскурсоводше. – Коман ву вуз аппеле?********
– Jeanne, – ответила та. – Jeanne Petit-Laurent*********
– Тре бьен, Жанночка. Ву парле, жё традюи. Д’аккор?**********
– D’accord.
– О чем вы? – поинтересовалась Рита.
– Ее зовут Жанной, – пояснил я. – И она сказала, что как честная женщина ты должна выйти за меня замуж, чтобы не опозорить мою семью.
– До чего емок французский язык, – усмехнулась Рита. – Так ты согласен побыть переводчиком?
– А что мне остается.. Для меня это теперь супружеский долг.
– Спасибо, Миша. – Она снова потянулась ко мне губами, но сей раз не поцеловала, а прошептала на ухо: – И имей в виду: еще раз назовешь меня «тетей Ритой», и я дам тебе такую оплеуху, что ты не только французский, но и русский язык забудешь.

Брюгге оказался красив до изумления. Время словно застыло в небольшом этом городке, дух Cредневековья увековечился в камне. По узеньким улочкам неспешно передвигались, поскрипывая колесами, конные экипажи, лошади, тучные и степенные, выбивали подковами дробь о брусчатку. Вид их не вызывал ощущения анохронизма; напротив, куда большей нелепостью казались автомобили, выныривающие из-за углов старинных зданий, сверкнув электричеством фар. Булыжник улиц и площадей рассекало множество каналов с перекинутыми через них мостами, из почти неподвижной воды вырастали кирпичные и белостенные дома, причудливо изрезанными силуэтами поднимаясь в пасмурное небо и возвращаясь обратно в воду полнокровным отражением.
Наша процессия цепочкой передвигалась по этому маленькому готическому царству следом за новоявленным гидом с очень подходящим к месту средневековым именем Жанна. Время от времени та поднимала вверх свой пестрый зонтик и взывала к нам:
– Arrêtez-vous, mesdames et messieurs!*********** – и, собрав слушателей в кольцо, принималась вещать.
Я делал вид, что внимательно вслушиваюсь в ее рассказ, позволяя себе многозначительно кивать головой, а когда Жанна замолкала, нес глубокомысленную отсебятину, взращивая ее из крохотных зерен верно понятых мною французских слов. Это было совсем несложно, поскольку в ремесле экскурсовода, как и в любом другом деле, главное – уловить принцип, а всё остальное относится к импровизации.
– Voilà l’église Notre-Dame, – скороговоркой объявляла Жанна, после чего переходила на полнейшую для меня тарабарщину.
– Перед вами церковь Богоматери, – прилежно переводил я, – один из красивейших памятников готической архитектуры тринадцатого века, прославленный...
Во время этих псевдоисторических пассажей я с некоторой опаской поглядывал на профессора Айзенштата – мне почему-то казалось, что старый лис знает французский язык. Но профессор лишь молча и вполне дружелюбно улыбался, всем своим видом поощряя меня к очередному хулиганству.
После двухчасовой прогулки по городу мы остановились у музея Грунинге, где Жанна распрощалась с нами, напоследок прошептав мне на ухо:
– Vous êtes un artiste. Traduire sans connaître le français – c’est le pied!************
– И вам того же, – с улыбкой ответил я.
Жанна чмокнула меня в щеку, помахала остальным рукой и удалилиась.
– Тебе сегодня везет на поцелуи, – насмешливо заметила Рита.
– Довольно сомнительное везение, – буркнул я в ответ.
– Ты про первый поцелуй или про второй?
– Боюсь, что про третий. Может, меня еще уличная лошадь захочет поцеловать.
– На ее месте я бы лягнула тебя копытом. Ты готов вести экскурсию по музею?
– Хоть десять.
– В таком случае, можешь начинать.
Я величественно откашлялся.



* Добрый день
** Как дела? – Нормально
*** Кстати, где мадемуазель Ушакова?
**** Она больна
***** Что случилось?
****** Всё в порядке
******* Это очаровательно!
******** Как вас зовут?
********* Жанна Пети-Лоран
********** Вы говорите, я перевожу? Согласны?
*********** Остановитесь, дамы и господа!
************ Вы артист. Переводить, не зная французского – это нечто!

Subscribe

  • На окраине осеннего пространства

    На окраине осеннего пространства Ты отвергнешь, ни о чем не сожалея, Надоевшее изрядно постоянство, Ибо суть непостоянства веселее. У обыденности…

  • Мое земное неземное

    Мое земное неземное, Мое нездешнее, иное, Необъяснимое уму, Мое напрасное, хмельное, И чужеродное всему. С самим собой играя в прятки, Я забывал о…

  • Бессмыслица с зелеными глазами

    Бессмыслица с зелеными глазами, Пока мы пребывали в захолустьи, Нас птицы окликали голосами, Охрипшими от осени и грусти. Не столько сердцу зябко,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments

  • На окраине осеннего пространства

    На окраине осеннего пространства Ты отвергнешь, ни о чем не сожалея, Надоевшее изрядно постоянство, Ибо суть непостоянства веселее. У обыденности…

  • Мое земное неземное

    Мое земное неземное, Мое нездешнее, иное, Необъяснимое уму, Мое напрасное, хмельное, И чужеродное всему. С самим собой играя в прятки, Я забывал о…

  • Бессмыслица с зелеными глазами

    Бессмыслица с зелеными глазами, Пока мы пребывали в захолустьи, Нас птицы окликали голосами, Охрипшими от осени и грусти. Не столько сердцу зябко,…