Михаил Юдовский (michyud) wrote,
Михаил Юдовский
michyud

Categories:

Экскурсовод (часть 3-я. Окончание)

– Медам и месье, – сказал я, – перед нами – известнейший в Брюгге музей изящных искусств Грунинге, история которого восходит к началу восемнадцатого столетия. Подробности – внутри.
Музей был невелик по размерам, да и работ в нем было довольно немного. Я водил нашу группу по малочисленным залам и, чувствуя омерзение к себе, предавался гнуснейшему занятию: рассказывал о картинах и мастерах, их создавших. Иными словами, всячески мешал людям в тишине и спокойствии получать удовольствие от живописи.
– Вы видите перед собою жемчужину музея – «Страшный Суд» кисти Иеронима Босха, – суконным от отвращения языком вещал я. – Триптих, написанный на створках алтаря в начале шестнадцатого века...
– Скажите, Миша, а это очень знаменитая работа? – перебила меня невысокая полная женщина в очках. В ркуах она держала блокнот и шариковую ручку.
– Очень, – ответил я.
– И сколько же он, интересно, получил за нее?
От такого изумительного вопроса во мне пропало всяческое раскаянье.
– Нисколько, – сказал я. – Голландец Босх преподнес ее в дар музею Грунинге в знак благодарности за первую выставку, которую ему устроили в Бельгии.
– Очень любопытно, – кивнула дама, записывая в блокнотик свежую информацию.
– Но постойте, – возмущенно вмешался Лилин отец, – вы ведь сами говорили, что музей основан в восемнадцатом веке!
– Говорил, – согласился я.
– А картина написана в шестнадцатом, так?
– Так.
– Тогда как же...
– Благодарность не знает временных границ, – отрезал я. – А теперь перейдем к не менее знаменитой «Мадонне каноника ван дер Пале» кисти Яна ван Эйка.
По левую руку от меня внезапно образовался профессор Айзенштат.
– Миша, – тихо и лукаво произнес он, – а ван Эйк – англичанин?
– Почему англичанин? – удивился я.
– «Ван» – это ведь «один» по-английски?
– Верно, – кивнул я. – А «эйк» по-анлийски «боль». Мне нравится ход ваших мыслей, профессор.
– Учусь у вас, – с улыбкой парировал профессор Айзенштат.
– Приятно иметь дело с человеком, который будучи профессором не стесняется учиться, – с легким поклоном заметил я. – А скажите мне честно, вы ведь, наверное, понимаете по-французски?
– Как вам сказать, Миша... Вообще-то, я читал курс лекций в Сорбонне.
– Понятно, – вздохнул я. – И как вам мои сегодняшние познания во французском?
– Роскошно, – снова улыбнулся Айзенштат. – Они почти не уступают вашим познаниям в истории.
– Я так и думал. Профессор, когда эта бодяга закончится, не хотите выпить со мною по кружке пива?
– Спасибо, Миша, но вынужден отказаться. Я и в молодости был до пива не охотник, а уж в нынешние семьдесят шесть... Вот водочки я бы выпил с удовольствием...
– Так в чем же дело...
– ...Когда бы не всё те же семьдесят шесть.
– Профессор, семьдесят шесть – это уже не водка, а тринидадский ром.
– Не стану состязаться с вами в остроумии. Вам пока трудно понять...
– Я уже просто перерос возраст понимания. Вот, скажем, лет двадцать назад...
– Миша, – сказал профессор Айзенштат, – не морочьте мне голову. Публика уже заждалась вашего рассказа о ван Эйке.
Наша группа и в самом деле собралась у «Мадонны каноника», но смотрела почему-то не на картину, а в мою сторону. Я вздохнул и подошел к ним.
– Перед вами, – неожиданно зло сказал я, – одна из известнейших работ фламандского живописца Яна ван Эйка «Мадонна каноника ван дер Пале», написанная в 1436 году, в чем нетрудно убедиться, прочитав табличку под картиной. На работе, выполненной маслом на дереве, изображена мадонна с младенцем в окружении трех фигур, в чем тоже легко удостовериться, если смотреть на картину, а не разглядывать экскурсовода. Поэтому, если вы действительно любите живопись, если она вам в самом деле интересна, смотрите туда, смотрите молча и не ожидая рассказа. Потому что подлинное познается в молчании.

После музея моя экскурсоводческая миссия была закончена. Рита сообщила, что в без четверти пять мы собираемся у автобуса с тем, чтобы в пять выехать обратно в Германию, а до той поры каждый волен занимать себя, как угодно – побродить по городу, перекусить, купить сувениры. Я постарался как можно незаметней улизнуть от остальных – за два эти дня я устал от постоянного окружения и соскучился по одиночеству. Мне хотелось побыть наедине с собою и удивительно красивым, пришедшимся по сердцу городом. Я свернул в переулок и, полагаясь скорее на наитие, зашагал к одному из каналов.
– Миша! – внезапно окликнули меня.
Я, не оборачиваясь, прибавил шагу.
– Миша, подожди!
Я вздохнул, остановился и глянул назад. Меня догоняла Лиля.
– Миша... – чуть запыхавшись, проговорила она, поравнявшись со мною. – Ты так быстро ходишь... Я едва.... тебя догнала.
– Зачем? – спросил я.
– Что зачем?
– Догоняла зачем?
– Погулять... вместе.
– Да ну?
– Ну да. Я... я от родителей... сбежала.
– Молодец, – сказал я. – Монастырь кармелиток в трех кварталах отсюда.
– Зачем мне монастырь?
– Чтоб постричься в монахини, раскаявшись в дурном поступке. Девицы, которые сбегают от родителей, обязательно совершают после этого какой-нибудь чудовищный грех, затем каются и, наконец, принимают постриг. Хочу подсократить тебе дорогу.
– Миша, я тебя... не понимаю.
– Что ж тут непонятного? Ступай в монастырь. Или возвращайся к родителям.
– Ты меня... прогоняешь? – Лилины глаза округлились.
– Не прогоняю, а направляю на путь истинный. Который приведет тебя к папе с мамой.
– Миша... ну прости меня за то, что я... Мне правда очень хочется с тобой дружить.
– Чего тебе со мной хочется? – переспросил я.
– Ну, может, я не так выразилась... Мне, честное слово, жалко, что я... Я сделала глупость, я... Я ведь всего один раз оступилась.
– Такая же история произошла с одним альпинистом, вздумавшим покорить Гималии, – сообщил я. – Он тоже сделал глупость и один раз оступился. Но, знаешь, этого раза хватило. Лиля, между нами, собственно говоря, ничего особенного не произошло – ни слишком хорошего, ни чересчур плохого. Поэтому давай расстанемся на этой не столько светлой, сколько беззвучной ноте. Извини и всего тебе доброго. Увидимся в автобусе.
Я зашагал дальше. Выйдя к неширокому каналу, я побрел вдоль него по набережной. В воде канала на отраженном сером небе плавало, не дробясь, тусклое ноябрьское солнце. Я перешел по мосту на другой берег, свернул налево и вышел на Гроте Маркт, Рыночную Площадь, с башней Белфорт, зданиями Суконных рядов и многочисленными ресторанчиками. Я зашел в один из них, чтобы, наконец, чего-нибудь съесть и выпить пива. Внутри было людно, накурено – в те счастливые времена в ресторанах еще позволялось курить – и очень шумно. Французской речи не было слышно совсем, говорили на совершенно непонятном мне фламандском языке. Я сел за столик, закурил сигарету в ожидании официанта и, поскольку я не был знаком с бельгийской кухней, принялся не слишком учтиво разглядывать, что едят остальные. На большинстве столов дымился в глиняных тарелках какой-то суп с мидиями, к котрому на отдельных блюдечках подавили картофель фри. Пахло вкусно, и я заказал то же самое, а к мидиям и картошке – кружку темного пива. Заказывал я на ломанном французском, и несколько посетителей, весело болтавших по-фламандски, с чуть кривой усмешкой глянули в мою сторону. Официант, рослый, розовощекий и белобрысый, явно не из валлонов, равнодушно принял мой заказ и столь же равнодушно удалился.
«Интересно, – подумал я, – у фламандских официантов есть обычай плевать в суп клиентам, говорящим по-французски?»
Так и не узнав этой кулинарной тайны Фландрии, я поел, расплатился и вышел из ресторанчика. До отъезда оставалось около часа, и я решил вернуться к каналу, посидеть на берегу и поглядеть на воду. На душе было тихо и хорошо, город, соорудив колыбель из каналов и кирпичных зданий, нежно убаюкивал меня в ней.
– Миша! – донеслось до меня.
Очнувшись, я оглянулся на голос. Вдоль набережной ко мне неуклюжей походкой приближился Макс, Ритин муж.
– Миша! Вот ты где... – Он плюхнулся на каменный парапет рядом со мною. – А я тебя всюду ищу.
– И зачем ты меня всюду ищешь? – поинтересовался я. – Мой рабочий день и вообще миссия экскурсовода успешно завершены. Или ты пришлел вручить мне деньги за мой нелегкий труд?
– Нет, деньги у Риты.
– Я почему-то так и думал, – хмыкнул я.
– Ну да, мне этой бухгалтерией как-то неинтересно заниматься.
– А чем тебе интересно заниматься?
Макс задумался.
– Не в этом дело, – произнес он наконец. – Ты мне лучше скажи... А зачем тебя Рита поцеловала?
– Ух ты! – оживился я. – Да ты никак ревнуешь?
– Честно? Не очень. Ну, то есть, совсем, наверное, не ревную. Скучно это. И как-то... некрасиво.
– А что не скучно?
– Не знаю. Вроде, всё скучно, а на самом деле ничего не скучно. Понимаешь?
– Не совсем.
– Просто жить – не скучно. Я могу на скамейке сидеть, на траве сидеть, в кресле сидеть, перед телевизором сидеть, часами могу сидеть, и мне не скучно. Мне хорошо. Меня не трогают – и мне хорошо. А Рита так не может. Ей нужно, чтобы вокруг всё двигалось, крутилось, пыхтело...
– Как же ты на такой женился?
– Она хорошая, нежная, заботливая.... Я бы без нее пропал.
– Ты ее любишь?
– Очень люблю. Если она куда-то совсем исчезнет, я просто не знаю, как буду дальше.
– Я понял, – усмехнулся я. – Тебе нужно, чтобы она появлялась по твоему желанию и исчезала по твоему желанию.
– Ну да, наверно...
– Макс, ты ошибся. Тебе нужна не жена, а джинн в бутылке. Потрешь бутылку – появится, сделает дело – исчезнет. Короче, зачем я тебе понадобился?
– Так я ж и говорю, – объяснил Макс, – из-за Риты. Ты понимаешь, я и правда не ревнивый, а она почему-то сердится. Она хорошая, но глупая, сама не понимает, что если б я ее ко всем ревновал, она бы от меня давно ушла. Я ей нужен такой, какой есть. И она мне нужна такая, какая есть. Но она так устала, так перенервничала из-за этой поездки, что мне хочется сделать ей приятное.
– Макс, – улыбнулся я, – тебе сколько лет?
– Сорок. А что?
– Ты похож на восьмилетнего.
– Почему?
– Макс, пожалуйста, не смеши меня. Говори лучше, что ты там придумал.
– Понимаешь... – Макс замялся. – Нам надо... В общем, нам надо подраться.
– Чего? – изумился я.
– Нет-нет, ты не подумай, – замахал руками Макс, – не по-настоящему, понарошку. Но чтоб следы остались.
– Макс, ты соображаешь, что говоришь?
– Ну да. Ты мне поставишь синяк под глазом и я тебе поставлю. Только ты не очень сильно бей, я боли боюсь.
– Так, – сказал я, – значит, я тебе синяк и ты мне синяк. Обмен, конечно, честный, но совершенно идиотский. А в чем смысл этой неожиданной сделки?
– Ну как ты не можешь понять! – покачал головою Макс. – Рита решит, что я приревновал, подрался из-за нее, и будет очень рада.
– Твою выгоду я понял. А моя выгода в чем?
– Твоя? – удивился Макс. – Об этом я как-то не подумал...
– Ну, так ты походи вдоль канала и подумай. А я прогуляюсь где-нибудь в другом месте.
Я встал, чтоб уйти. Макс поднялся следом.
– Значит, не хочешь меня ударить? – сказал он.
– Нет, Макс, не хочу.
– Тогда я сам тебя ударю!
Он неуклюже размахнулся и выбросил руку вперед. Я даже не стал уворачиваться, просто отшел в сторону. Макс сделал по инерции пару шагов, потерял равновесие и всей своей тушей шлепнулся в воду канала.
– Ай! – раздался его удивленно-испуганный голос. – Миша!
Несколько бельгийцев, гулявших у канала, недоуменно глянули в нашу сторону.
– Дамы и господа, – обратился я к ним, – мы с вами находимся на берегу канала Грунерей, одной из красивейших водных артерий города Брюгге. Длина канала составляет около сотни метров, глубина достигает в некотрых местах трех метров. Темрпература воды в это время года...
– Миша, я тону! Я плавать не умею! Помоги!
Я повернулся к барахтавшемуся в воде Максу. Того пару раз накрыло с макушкой.
– Дай руку! – крикнул я, наклоняясь. – Дай руку, идиот!
Макс вцепился в мою руку и неожиданно дернул за нее изо всех сил. Я полетел в воду, а когда вынырнул, увидел перед собой улыбающуюся физиономию Макса.
– А здесь правда глубоко, – радостно сообщил он. – Ты хорошо плаваешь? Потому что я не очень.
– Ничего, – огрызнулся я, – три метра до дна проплывешь.
Я сграбастал Макса и подтащил его к каменной стене набережной.
– Хватайся за край, – велел я.
Макс ухватился за край стены, я подсадил его, и он вылез на берег, где принялся прыгать и отряхиваться, точно выбравшийся из лужи щенок.
– Руку дай! – зло окрикнул я его.
Макс протянул мне руку и, поднатужившись, вытащил меня из воды. Вокруг нас собралось небольшое общество бельгийцев, озабоченно зудящих что-то невнятное по-фламандски.
– Ту ва бьен, – заверил я их, стряхивая с себя воду. – Тре бьен. Просто шарман*.
– А ведь я тебя спас, – не переставая улыбаться, сообщил Макс. – То есть, сначала ты меня спас, а потом я тебя спас. А Рите скажем, что мы подрались и упали в воду, ладно?
– Пошли к автобусу, придурок, – клацая зубами, ответил я. – И молись, чтоб водитель был на месте.
Мы зашагали к месту парковки. Мокрая одежда липла к телу и насквозь пронизывала его холодом. Встречные пешеходы с изумлением поглядывали на нас, принимая то ли за уличных артистов, то ли за сбежавших на волю сумасшедших.
– А знаешь, – сказал Макс, – жить действительно совсем не скучно, а даже очень интересно. Я правда рад.
– Чему ты рад, полоумный?
– Такое приключение... И Рита будет довольна. И мы вроде как подружились.
– Похоже на то, – хмыкнул я. – Вот уж действительно – избавьте меня от друзей, а от врагов я и сам избавлюсь.
Наконец, мы добрели до автобуса. На наше счастье водитель уже был на месте, а возле автобуса в ожидании группы прогуливалась Рита.
– Господи, – пробормотала она при виде меня и Макса, – что это с вами? Почему вы мокрые?
– Старинный брюггский обычай, – ответил я, – купаться в ноябре при всем параде в местном канале. Всюду принято бросать на память монетку в воду, а в Брюгге монеты оставляют на берегу и бросаются в воду сами.
– Мы подрались, – счастливо объяснил Макс, – и упали в канал.
– Подрались? Зачем?
– Потому что он целовал тебя. Я сам видел. А я не хочу, чтоб мою жену целовал кто-то кроме меня.
– Макс, это очень глупо, – сказала Рита, хмуря брови и кусая губы, чтобы не рассмеяться. – Немедленно переоденься, ты простудишься! И ты тоже, – добавила она, мельком глянув в мою сторону.
Она велела водителю открыть багажное отделение, мы с Максом взяли сумки и залезли в автобус. Рита зашла следом за нами.
– А тебе чего здесь надо? – не слишком вежливо поинтересовался я.
– Растереть Макса полотенцем и дать ему сухую одежду.
– Макс уже взрослый мальчик, как-нибудь справится с этой трудной задачей сам. Если ты забыла, мне тоже надо переодеться.
– Переодевайся, кто тебе мешает.
– В твоем присутствии?
– А что тебя смущает?
– М-да, – проговорил я. – Сумасшедшая у вас семейка.
Я повесил мокрую куртку на спинку кресла, снял такие же мокрые туфли, достал полотенце, сухое белье и свитер и принялся разоблачаться. Рита, вооружившись махровым полотенцем, сушила Максу волосы и растирала розовую кожу.
– Представляешь, – заливался Макс, – я его как схвачу, а потом он меня как схватит, и оба прямо в канал попадали... Вода ужас какая холодная...
– Одевайся, Макс, – коротко бросила Рита.
Она разложила перед Максом сухую одежду и направилась ко мне. Я едва успел прикрыться полотенцем.
– Ну, – сказала Рита, покосившись на полотенце, – так что у вас произошло?
– Изыди, сатана! – прошипел я.
– Вы правда подрались?
– Не на жизнь, а на смерть. Кровавая кашица и поныне плавает в водах канала Грунерей. Слушай, ты дашь мне переодеться?
– Ты меня стесняешься?
– Представь себе. Ты ведь не дала мне повода тебя не стесняться.
– Не бойся, я не разглядывать тебя пришла.
– А зачем?
– Расплатиться.
Рита достала из сумочки бумажник, извлекла из него четыре сотенные купюры и протянула мне.
– Вот, держи.
– Благодарствую, – сказал я. – И куда я их, по-твоему, должен сейчас сунуть?
– Тебе видней.
– Погоди. – Я подозрительно глянул на Риту. – Мы, вроде, договаривались о трехстах марках, а здесь четыреста.
– Мне кажется, ты сегодня честно заработал дополнительную сотню.
– Знаешь что, – сказал я, – иди-ка ты со своей сотней...
– Не груби, мальчик. Ты что себе вообразил? За что я, по-твоему, хочу тебе доплатить?
– Боюсь подумать.
– А ты не бойся, думать иногда полезно. Это тебе за форс-мажорную работу переводчика, не предусмотренную контрактом.
– Ты сама-то веришь в то, что говоришь?
– Естественно.
– Короче, – сказал я, – убери эти сто марок куда подальше, пока я не вышвырнул и тебя, и твоего Макса из автобуса.
– Грубый ты, Миша. – Рита положила сотенную купюру обратно в бумажник, бросив оставшиеся три на сидение рядом со мною.
– Рита! – послышался голос Макса. – Ты забыла достать мне из сумки сухие носки!
– Иду, Максик. – Она глянула на меня своими насмешливыми зелеными глазами. – В любом случае, спасибо тебе. Как ты там говорил про битву под Гентом? Мужчины всего лишь воюют, но подталкивают их к этому женщины?
– Не слишком обольщайся, – ответил я. – Из-за одних женщин топят друг друга в крови, из-за других купают друг друга в брюггском канале. Масштабы разные.
– Масштабы разные, но суть одна. Если бы я захотела...
– Знаешь что, – сказал я, – иди к Максу.
– Не сомневайся, именно к нему я и пойду.
Она вернулась к Максу и с нежной заботливостью принялась рыться в сумке, отыскивая для мужа сухие носки.

Всю обратную дорогу я, ни с кем не заговривая, рассеянно смотрел в окно. У самого выезда из Бельгии автобус остановился возле заправочной станции и я вспомнил вдруг, что так и не купил Алешке Жаворонкову пива. Я сунул ноги во всё еще влажные туфли, сбегал в маганзчик при заправке и купил упаковку «Стеллы Артуа» и маленькую сувенирную статуэтку Писающего мальчика. Около одиннадцати вечера автобус прибыл на отправной пункт в нашем городке. Я коротко распрощался со всеми и зашагал домой. Дома я напустил в ванну горячей воды, и пока ванна наполнялась, позвонил Алешке Жаворонкову.
– Да? – послышался в трубке его, как всегда, недовольный голос.
– Привет, Леха, – сказал я. – А я из Бельгии вернулся.
– Я в курсе, – сообщил Леха
– Откуда?
– А я всегда в курсе. Ты мне пива бельгийского привез?
– Само собой. И пива, и статуэтку Писающего мальчика.
– Да на кой мне...
– Ты не понимаешь, Леха. В Брюсселе есть такой обычай, что если потереть Писающему мальчику пиписку, то в доме будет счастье и достаток. Статуэтка, правда, маленькая, так что и счастье с достатком выйдут небольшими.
– Можешь оставить статуэтку себе, – заявил Леха, – и тереть ей всё, что захочешь. Мне маленького счастья не надо, мне чего побольше, пожалуйста.
– Дурак ты, Леха, – сказал я. – Большого счастья без малого не бывает. Большого вообще не бывает без малого. Даже огромная Вселенная состоит из крохотных частичек...
– Ты меня-то не грузи, – буркнул Леха. – Я тебе не подопытный турист. Лучше скажи, когда пиво принесешь.
– Завтра принесу.
– А ты его не выпьешь за ночь?
– Постараюсь не выпить.
– Да уж, постарайся. Как съездил-то? Хотя нет, не надо. А то у меня уши отвалятся на ночь глядя. Пока.
Он повесил трубку.
– Хам, – равнодушно произнес я.
Я направился в ванную, разделся и погрузился в горячую воду. Та приятно обожгла мое тело.
– Ванны, – назидательно поведал я потолку и кафельным стенам, – согласно археологическим открытиям, были изобретены две с половиной тысячи лет назад на греческом острове Крит...
В это время зазвонил телефон. Я решил проигнорировать его, но аппарат не успокаивался, буквально надрываясь звоном. Я вылез из ванны, накинул халат, прошлепал мокрыми ступнями в комнату и взял трубку.
– Да? – не слишком дружелюбно сказал я.
– Миша, привет, – раздался в трубке веселый голос Макса. – Ты уже дома?
– Макс, ты свинья, – сказал я. – Сперва ты меня вытаскиваешь из канала в Брюгге, потом из ванны в собственной квартире. Болезнь у тебя, что ли?
– Надо было оставить тебя в канале? – удивился Макс.
– Может быть. Спокойной ночи.
– Погоди, не вешай трубку, тут Рита хочет с тобой поговорить.
– Миша, – послышался в трубке голос Риты, – извини, что беспокою. Мы так быстро и не очень хорошо расстались, что я забыла сказать тебе главное.
– Что жить без меня не можешь?
– Прекрати. Миша, мы хотим через четыре месяца организовать поездку в Италию. На восемь дней. Рим, Флоренция, Венеция. Ты согласен снова поехать с нами экускурсоводом? По-моему, мы неплохо сработались.
– Ты так считаешь? – усмехнулся я.
– Да, я так считаю.
– А знаешь что, – сказал я, – пожалуй, я согласен.
– Из обоюдного интереса?
– Нет. Чисто из-за денег.
– Снова на себя наговариваешь?
– Естественно.
– Вот и чудесно. Я буду держать тебя в курсе. Спокойной ночи.
Рита повесила трубку. Я подумал и снова набрал номер Алешки Жаворонкова.
– Привет, Леха, – сказал я. – А я в Италию еду. Через четыре месяца. Что тебе привезти?
– Ничего не привози, – прорычал Леха. – И сам не приезжай. Прыгни с Пизанской башни и останься там навсегда. Сволочь ты, Миша.
Он бросил трубку.
Я улыбнулся, положил телефон, вернулся в ванную комнату и по-новой забрался в чуть подостывшую ванну, которая в этот момент представлялась мне пусть очень маленьким, но бесконечно желанным счастьем.


* Всё хорошо. Очень хорошо. Очаровательно
Subscribe

  • На окраине осеннего пространства

    На окраине осеннего пространства Ты отвергнешь, ни о чем не сожалея, Надоевшее изрядно постоянство, Ибо суть непостоянства веселее. У обыденности…

  • Мое земное неземное

    Мое земное неземное, Мое нездешнее, иное, Необъяснимое уму, Мое напрасное, хмельное, И чужеродное всему. С самим собой играя в прятки, Я забывал о…

  • Бессмыслица с зелеными глазами

    Бессмыслица с зелеными глазами, Пока мы пребывали в захолустьи, Нас птицы окликали голосами, Охрипшими от осени и грусти. Не столько сердцу зябко,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 115 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • На окраине осеннего пространства

    На окраине осеннего пространства Ты отвергнешь, ни о чем не сожалея, Надоевшее изрядно постоянство, Ибо суть непостоянства веселее. У обыденности…

  • Мое земное неземное

    Мое земное неземное, Мое нездешнее, иное, Необъяснимое уму, Мое напрасное, хмельное, И чужеродное всему. С самим собой играя в прятки, Я забывал о…

  • Бессмыслица с зелеными глазами

    Бессмыслица с зелеными глазами, Пока мы пребывали в захолустьи, Нас птицы окликали голосами, Охрипшими от осени и грусти. Не столько сердцу зябко,…